Три недели назад, реагируя на второе послание Президента России Федеральному собранию, популярный ресурс Газета.ру в своей редакционной колонке вполне справедливо затронул вопрос взаимоотношений власти, экспертного сообщества и того самого большинства населения, которое потенциально желает испытать конкретные преимущества российского Проекта Модернизации.

«Проблема аудитории на самом деле – главная проблема Медведева. Кто эти люди? Команда единомышленников, готовых, отбросив конъюнктурные соображения, двигать Россию вперед? Как-то не очень на то похоже. Может быть, где-то в рабочих корпусах Кремля такая команда и собирается, но нам про нее ничего не известно. Зато понятно, что эти люди, если они есть, не при чинах … Благожелательные наблюдатели отмечают, что среди наиболее частых по употреблению слов в послании значатся экспертиза и эксперты. Но при всем уважении к этой радости технократа невозможно представить себе экспертное сообщество в виде политической силы, готовой оказать Медведеву поддержку».

Проблематика экспертов как неполитической силы оказывается предельно востребованной именно сейчас. И не только в России. Все постсоветские страны, хотя и двигаясь с разными начальными условиями и разными скоростями, приближаются к переоценке роли и потенциала влияния представителей экспертно-аналитического сообщества. Модернизационные проекты справедливо предъявляют новые требования к сложноорганизуемой конструкции, которая называется «интеллектуальное превосходство».

Плохие анализы

Конкуренция систем взглядов, соперничество идей и ранее предопределяли политические победы или поражения. Но сегодня, по мере развития глобализационных процессов и появления активного социального слоя космополитов, значение экспертно-аналитического сопровождения в процессе принятия политических решений стремительно возрастает. Положительный ответ на вопрос «Нужны ли странам СНГ «свои RAND Corporation»?» уже получен. Сегодня актуальный запрос существует при выяснении того, когда именно и в каких форматах они будут эффективно работать.

Без сомнений, нынешнее состояние мозговых центров, фабрик мысли, экспертных институтов и консалтинговых компаний, действующих в системе как публичной, так и тайной (непубличной) политики, необходимо рассматривать в прямой связи с теми общеполитическими, экономическими и социо-культурными преобразованиями, которые имеют место на постсоветском пространстве. Ведь тектонические изменения затронули основы не только взаимоотношений между государствами или государством и обществом, но и системных связей между сферой политики и собственно интеллектуальным производством. Стоит признать, что в последние двадцать лет кардинальным образом изменились и функции политического знания, и характер взаимодействия представителей политической и интеллектуальной элит. Экспертное сообщество стало реально заинтересованным в активном участии в формировании и реализации проектов национального развития.

Именно здесь, кстати, кроется одна из серьёзных проблем во взаимоотношениях экспертных институтов СНГ. В начале и середине 90-х годов они были ориентированы исключительно на программы национального развития. Образовывались министерства иностранных дел, формировались посольские учреждения и постоянные представительства при международных организациях. Этап становления экспертных институтов протекал параллельно с участием правительственных структур в политическом трансферте. Из одной среды в другую переносились интеллектуальные основы, модели, технологии и, в конечном счёте, практики политического управления. Что-то импортировалось и имплементировалось весьма успешно, что-то требовало создания дополнительных условий для выращивания собственных институтов. Но в любом случае адресное целеполагание было связано с формированием и развитием национальных, государство-центристских политик. Данный подход априорно не мог быть ориентирован на интеграционное взаимодействие, кооперацию и сближение.

Важно отметить, что объяснимая ограниченность в применении сугубо демократических процедур создавала определённый перекос, для которого характерной становилась ситуация, когда практически все слои политического класса, включая экспертное сословие, постоянно смотрели «наверх», не столько боясь утратить свои посты и бонусы, сколько стараясь попасть в мэйнстрим, почувствовать конъюнктуру. Ведь эта самая конъюнктура обеспечивала «заказ», а значит и привлекаемые финансовые ресурсы, и относительно прямую возможность влияния на внутриполитические и внешнеполитические траектории развития. Но конъюнктура исключала творческую работу и, следовательно, стратегическое планирование.

Конечно, были некоторые успешные индивидуальные проекты. Эксперт, поработав, например, в московском Центре стратегических разработок или Фонде эффективной политики, в киевском Центре экономических и политических исследований им. Разумкова или в Грузинском фонде стратегических и международных исследований, мог вполне органично перейти на работу в аппараты президентской или верховной исполнительной власти. Но всё-таки подобные случаи не носили системного характера. Внешняя контактность экспертного сообщества не приводила к созданию ситуации, при которой имела бы место так называемая «социальная проницаемость». Другими словами, высокая чувствительность к внешней коммуникации не способствовала структурной трансформации в отношениях экспертов и правителей.

При этом аналитические и консультационные институты стремились развиваться как активные сетевые акторы, функционально настроенные на преобладание горизонтальных взаимодействий. Особую группу «игроков» формировали те исследователи, кто успешно прошёл через этап обучения в ведущих западных университетах. Хотя состав студентов из постсоветских стран, обучающихся на магистерских и докторских программах, не был однороден, он всё-таки характеризовался необычной спецификой, которая стала проявляться при возвращении этих молодых людей домой. Пройдя через участие в совместных исследовательских проектах, международных конференциях, консультациях и обменах аналитиками и политнаблюдателями, эти эксперты на практике использовали знания о том, как политические и управленческие приёмы работают в различных средах. Эволюционно стали формироваться корпоративные стандарты поведения. Возникло то, что было бы корректно обозначать категорией «культура экспертного взаимодействия». В этой среде стали появляться не просто умные люди, но и влиятельные интеллектуалы. Со временем они оформлялись в сравнительно устойчивые команды и группы.

Высказывая довольно субъективное мнение, отмечу, что в России среди наиболее значимых стоит назвать коллективы, сплотившиеся вокруг Игоря Юргенса, Евгения Ясина, Сергея Караганова, Игоря Бунина, Алексея Чеснакова.

Однако они были слабо связаны с государственной системой. Стоит уточнить, что под данной конструкцией я подразумеваю ситуацию, когда представители властной элиты не участвовали в экспертных дискуссиях. На самом деле, в Москве, как и в других СНГ-ых столицах, до сих пор предельно мало площадок, где подобные дискуссии могли бы происходить.

К сожалению, нет и институциональных образований, ориентированных на привнесение в экспертное сообщество рыночных механизмов конкуренции. Стоит признать, что в целом сегодня успешны те фабрики мысли, кто не за двадцать лет, а за считанные годы не только научились, но и в сугубо прикладном смысле освоили практики мониторинга национальной и зарубежной прессы, составления высококачественных аналитических записок, формирования нужных композиций экономических и социологических данных, формулирования логически выстроенных рекомендаций. Но всё-таки в массе своей они не стали значимой политической (или даже внеполитической) силой. Они как бы законсервировались в «традиционной» парадигме исследовательской структуры. Подобные «центры» можно встретить в среде наиболее активных и мобильных «временных творческих коллективов», имеющихся в университетах и академических институтах.

Плохие прививки

Потенциал действий экспертных институтов во многом зависит от уровня их вовлеченности в сетевые взаимодействия на наднациональном уровне. Активная сетевая деятельность является эффективным способом реализации той задачи, которую многие институты определяют для себя как важнейшую – служить посредниками между обществами и властями. Здесь, однако, становятся важны «внешние» цели.

В нынешние нулевые приверженность к научному анализу действительности «дополняется» следованием определённым нормативным ценностям. Это прекрасно показывает коллега А.Макарычев на примере практик сложившегося взаимодействия Москвы и Кишинёва.

«Ключевая проблема здесь состоит в том, что усиление интеграции в рамках СНГ, к которой активно призывает Москва, должно, по идее, привести к тому же критикуемому Россией наднациональному эффекту, что и в ЕС. По сути, выбор Молдовы - не между интеграцией с Западом или с Востоком, а между глубокой интеграцией, непременно предполагающей выстраивание наднациональных институтов, и псевдоинтеграцией с сохранением всей полноты суверенных полномочий государств, на что нацелена Москва. Разница между интеграцией с ЕС и с постсоветскими странами состоит в том, что в первом случае от Молдовы требуются глубокие внутренние реформы и долгая подготовка, а во втором – просто политическое решение. Разница существенная и, увы, не в пользу СНГ».

Да, идеи, нормы и ценности, попадая в «чёрный ящик» экспертных механизмов обсуждения, подготовки, принятия и сопровождения политических решений, проделывают сложный путь и могут быть подвергнуты значительным трансформациям. В большинстве случаев это – процесс, ведущий вектор и результат которого являются трудно предсказуемыми.

Современная политическая теория учит, что из-за растущей неэффективности привычных политических практик именно в экспертно-аналитических структурах (сторонних по отношению к принимающим решения лицам) должен начинаться поиск альтернативных путей и инструментов решения проблем. Этот новый поиск оптимальных ответов осуществляется в жёстко заданных и неизменных рамках приоритетов и ожиданий. Другими словами, общие «правила игры», определение сути проблемы, ценностные составляющие политических практик остаются неизменными, а все инновации происходят в рамках привычной парадигмы политики.

Однако со временем наступает момент радикальных изменений всего набора нормативных составляющих политических практик. В это время происходит смена парадигмы, а значит и переосмысление проблемы, параметров и возможностей её решения. Привычные идеи и рутинные методы уступают место новым подходам и нестандартным решениям (которые, важно отметить, с течением времени также становятся привычными, рутинными и устойчивыми к изменениям).

В описанных выше условиях базовым выступает положение, в соответствии с которым специфической особенностью экспертных институтов должна быть их относительная независимость от доминирующей повестки дня и бюрократических технологий формирования политики. Одним из очевидных преимуществ такой независимости является то, что представители экспертно-аналитического сословия имеют больше возможностей осуществлять своеобразный надведомственный анализ, формировать исследовательский «взгляд» вне рамок доминирующих в государственных структурах парадигм и работать на развитие альтернативных политических опытов.

Деятельность таких институтов часто начинается там, где заканчивается работа многих квазиакадемических структур, «служащих» при органах государственной власти. Там, где начинают давать сбой отлаженные механизмы формирования и продвижения политики. Там, где требуются действительно новые идеи, нестандартные решения и креативные изменения.

Именно в моменты, когда открываются «окна новых возможностей» для продвижения свежих идей и инновационных подходов проявляется «новое качество» экспертов, действующих в разных странах. У них постепенно формируются общие свойства, привязанности и интересы, благодаря которым они становятся больше похожи друг на друга, чем на «соседей» в своих странах. Так проявляется международное, кроссграничное взаимодействие узкоспециализированных специалистов. Конечно, внетерриториальная страта экспертов – не новое явление. Но это именно то, что сегодня отсутствует на пространстве СНГ.

Можно долго рассуждать о едином информационно-коммуникационном поле или, напротив, о региональной конкуренции в СНГ и, например, в странах Восточной Европы, но ключевая проблема взаимодействия экспертных институтов находится в плоскости отсутствия социальной легитимации экспертных позиций.

Процесс внешнеполитического волеобразования дезорганизован, что объясняется общей дисфункциональностью многих постсоветских элит и обслуживающих их интеллектуалов. В лучшем случае властные элиты представляют собой групповые коалиции (в худшем – семейно-наследственные), созданные для реализации собственных внутриполитических интересов. Поэтому образуемые ими правительства «не способны к стратегическому международному взаимодействию, [их] реальная сфера компетенций часто неясна, высказываемые мнения переменчивы и противоречивы».

Эксперт, соглашающийся на следование, а не на изменение описанной модели, вынужден идти по пути обслуживания. Иногда это прикрывается всёобъясняющей риторикой прагматизма и нацеленности на конкретный результат. Иногда это прямо позиционируется как дисциплина «государевой службы».

В такой ситуации весьма символически начинает звучать призыв Петра Струве, требующего «от образованных классов признания идеала государственной мощи и начала дисциплины труда» [*]. Только не стоит забывать, что эти слова, произнесённые сто один год назад, касались исключительно имперского проекта России, хотя и в предельно либеральной оболочке (и противопоставлялись формуле П.А.Столыпина «противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций; им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия»).

Для потребностей современного этапа межстрановой кооперации подобные дискурсивные «повороты» контрпродуктивны. Они могут нравиться небольшим группам «чрезмерно гибких» конъюнктурщиков и «идеологических виртуозов». Но они не могут способствовать успешному долгосрочному взаимодействию реальных партнёров при поддержке реальных союзников. Первыми это осознают эксперты.

[*] Струве П.Б. Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества // Русская мысль, 1908, 1, с. 143-157.

3 декабря 2009 г.